Солнечный Фрунзик
Интервью с Альбертом Мкртчяном

Мгер (Фрунзик) и Альберт Мкртчяны

Нам было достаточно двух-трех жестов, чтобы поприветствовать друг друга и пожелать удачи.

На предложение поделиться своими воспоминаниями о брате, Мгере (Фрунзике) Мкртчяне, которому сегодня 4 июля исполнилось бы 87, кинорежиссер Альберт Мкртчян сразу же согласился, памятуя и тот факт, что и спустя двадцать четыре года после ухода Фрунзика, его имя вызывает в сердцах миллионов людей самые теплые воспоминания…..:

—  Я не хочу повторять все то, что не раз уже говорилось о брате. Я просто рассчитываю на беседу – легкие, то есть не очень грустные,  воспоминания о нем… Он был талантливейшим из актеров, я же – с режиссером средней талантливости, но не среди режиссеров, а по сравнению с уровнем его актерского мастерства. Звучит каламбурно, но это действительно так. Все, чтобы я не  создал, я делал с оглядкой на Фрунзика. Мне очень сегодня его не хватает…

Вы были на семь лет младше брата. Как-то это отражалось на ваших взаимоотношениях?

— Возраст не имел для нас никакого значения. Собственно, он и не ощущался. Но Мгер с детства был тихим и смиренным. Я же старался его расшевелить. Где-то, возможно, он и комплексовал из-за своей внешности. Но потом он и сам стал часто подшучивать над своим носом, наверное, для того, чтобы другие не подтрунивали над ним.  Я был взрывной, он же – необычайно спокойный. Все накапливал в себе, переживал как-то по-своему тихо. А выражалось все в глазах – очень грустных, но с искоркой смеха, и очень добрых.

— Это как у Гоголя сказано: Сквозь видимый миру смех – невидимые миру слезы”…

— Это точно сказано. Вообще же, его непридуманная простота, пронзительная человечность и сумасшедший гюмрийский юмор  заряжали людей, делали их добрее друг к другу. У него был удивительный дар — подмечать самое характерное в человеке, а затем, пропустив через призму своих ощущений, выдавать свой образ в неожиданной трактовке, почти до портретного сходства, с присущими тому или иному конкретному человеку жестами, мимикой, словами. Но это было далеко от подражания. Он творил новый образ, начиняя его типичными характеристиками.

— Говорят, он был прекрасным рассказчиком, и анекдоты рассказывал отменно…

— Что касается анекдотов, то он их сам и придумывал.  Он воспроизводил то, что случилось с ним когда-то, а потом от других слышал им же рассказанную историю. К примеру, была такая история: мы с Фрунзиком отдыхали в Сочи. Лежим мы на песке пляжа, загораем. Вдруг вижу, как он из песка лепит фигуру женщины, “отдыхающей” рядом с нами. (кстати, отец мечтал, чтобы Мгер стал художником). Очень скоро появились и первые зрители. Они, пристроившись за спиной Фрунзика, жаждали сфотографироваться с Фрунзиком, пусть даже за его спиной. Желающих сфотографироваться становилось все больше и больше. А Фрунзику было все нипочем. Он спокойно делал свое дело, не обращая внимания на собравшуюся толпу. Вот тогда-то я и сказал брату, что за его счет можно было бы и неплохо подзаработать, устройся я фотографом. Фрунзик от души расхохотался.

— Но не может быть, чтобы все у вас было ладно. С нашим-то кавказским темпераментом и упрямством…

—  И это естественно. Творческий процесс никогда не обходится без трений. Бывало, мы с ним цеплялись не на шутку. Я ему доказывал, что он не прав в том или ином вопросе. Он доказывал обратное. Включалась вся ненормативная лексика, чуть ли не до кулаков доходили споры. Я потом разом мы замолкали, успокаивались, прощали друг другу все обилы, обнимались. Но, что интересно, даже когда Фрунз был на все сто виноват и я успевал доказать ему это, он, крепко меня обнимая, все же шептал мне на ухо: “Ладно, так и быть, я тебя прощаю”… При этом мы не любили демонстрировать свои чувства напоказ. Бывало, по работе мы долго не виделись, или даже пересекались в аэропорту. И тогда нам было достаточно двух-трех жестов, чтобы поприветствовать друг друга и пожелать удачи.

— Фрунзе Мкртчян был артистом, пользующимся какой-то абсолютной народной любовью. Он был кумиром прошлых лет, остался  кумиром и сегодня. Особенно привязаны были к нему простые деревенские люди…

—  Деревенские даже целовали его машину… Я помню одну историю, которая тоже превратилась в анекдот и я ее часто слышал в новых интерпретациях. Я дело было так: Нас с Фрунзиком пригласили  в одну из деревень Сосуна, на хаш. Накрыли стол, разложили лаваш, подали горячий хаш. И вдруг  мы заметили, что в окнах этого деревенского дома мелькают лица  — мужские, женские, детские… Хозяин дома отогнал любопытных и накричал на них, чтобы они больше не приближались к дому ни на метр. Фрунз спокойно, в своем стиле, попросил хозяина успокоиться и сказал, что не видит в действиях его соседей ничего предосудительного. Более того, он даже будет рад, если те посетят их дом. Так и сделали. Отодвинули стол, где  помещались  яства, к середине комнаты, а затем широко открыли дверь.  Люди начали молча входить в квартиру, не мигая, во все глаза смотрели на то, как Фрунзик ест хаш, обходили его, как в мавзолее Ильича, и так же молча выходили наружу. Длилось это действо, наверное, минут пятнадцать. При этом Фрунз, храня абсолютное молчание, преспокойно ел свой хаш, стараясь не смутить деревенских. Но я-то знал, что он готов в каждую секунду взорваться от смеха, но знал я и то, что он никогда не позволит себе сделать этого.

— В конце творческого и жизненного пути Мгер Мкртчян получил свой собственный театр. Все удивлялись, потому что для себя он не привык что-либо «выбивать». Но в этой своей идее он был удивительно последовательным…

— Этот театр и по сей день продолжает действовать. Я помню роль, которую выбрал Фрунзик для себя в спектакле  “Жена пекаря” по пьесе Паньоля. Она была для него особым откровением: в ней было слишком много личного, наболевшего. Это был его надрыв, отчаяние… Двадцать четыре года прошло с тех пор, как не стало Мгера, но, что удивительно: в театре, носящем его имя, ощущается почти физическое его присутствие — он продолжает жить в  каждой сценке, в каждой нашей постановке…

Кари Амирханян, специально для hayk.media. Проект «Хачкар»